Десять.
Кира посмотрела на цифру над дверью, потом на кнопки. Последней была девятка. Она ещё раз нажала на свою восьмёрку, но лифт уже остановился. Двери разъехались, в кабину потянуло чем-то тёплым, варёным. Так пахло в подъезде, когда кто-нибудь с утра ставил холодец, а к вечеру открывал дверь проветрить.
На площадке горела голая лампочка. Справа стоял детский велосипед с выцветшими лентами на руле. На седле лежала авоська.
Кира не вышла. Нажала кнопку первого этажа. Ничего. Потом кнопку открытия дверей, закрытия, опять первого. В кармане завибрировал телефон — и смолк раньше, чем она успела достать.
— Вы к нам?
Из двери напротив выглядывала девочка. На ней были колготки, вытянувшиеся на коленях, и белая майка с крошечным красным пятнышком возле воротника. В руке она держала бумажную куклу без головы.
Кира медленно вышла из лифта.
— Ты одна?
— Мама ушла. Она сказала, ненадолго.
В квартире за спиной девочки тикали часы. Очень громко, с коротким металлическим звяканьем после каждого движения маятника. Кира знала этот звук. Когда ей было лет шесть, часы висели над диваном. Потом отец унёс их при переезде, хотя сам терпеть не мог заводить.
— Как тебя зовут?
Девочка посмотрела недоверчиво.
— А вам зачем?
Хороший вопрос. Кира сама велела дочери не называть незнакомым людям ни имени, ни номера квартиры. Днём ещё раз повторяла в трубку, почти кричала: Вика опять потеряла ключи. Соседка забрала её к себе, а Кире пришлось уйти с работы посреди разговора с начальником. Он и так был недоволен её опозданиями.
«Ты понимаешь, что из-за тебя я вообще без работы останусь?»
Сказала и услышала, как дочь замолчала. Потом Вика тихо спросила, не нужно ли ей пока пожить у папы. Кира ответила, что поговорят дома, и бросила трубку.
Вспомнить об этом здесь было неприятно. Она шагнула ближе, но девочка сразу потянула дверь на себя.
— Я из этого дома, — сказала Кира. — Просто лифт не туда привёз. Не бойся. Закрой дверь, я сейчас уйду.
Девочка не закрыла. Смотрела на неё так, словно пыталась что-то решить. Потом протянула бумажную куклу.
— Вы не умеете такие головы рисовать? Чтобы как настоящая.
Кира взяла плотную картонку. На ногах куклы были нарисованы красные туфли, одна застёжка получилась чёрной: красный фломастер перестал писать. Голову кто-то оторвал неровно, вместе с краем плеча. На спине осталось слово «Света», выведенное печатными буквами.
Она помнила, как его писала. Сначала долго выводила «С», потом попросила маму помочь. Мама держала её пальцы, и буква «В» вышла заметно ровнее остальных.
— Где ты это взяла?
— Сама сделала. Мне мама волосы вырезала. Только он…
Девочка прижала губы. Кира подняла глаза. На подбородке у ребёнка белела маленькая полоска — след падения с табуретки. У неё самой шрам почти исчез, различался только летом, на загорелой коже.
Площадка за спиной была пустой. Внутри лифта всё ещё горел свет.
— Можно я сяду? — спросила Кира.
Девочка оглянулась в квартиру и отступила.
В прихожей лежала ковровая дорожка с прожжённым кружком у стены. На тумбочке стоял чёрный телефон. Кира провела рукой по деревянному краю, зацепила знакомый скол. От него однажды заноза вошла под ноготь. Отец вынул иголкой, а потом она долго ходила с заклеенным пальцем, всем показывала.
Ничего этого теперь не было. Мать сделала ремонт ещё в девяностые. Телефон давно выкинули. Сама она переехала к сестре в другой город, и после развода Кира вернулась сюда с дочерью — пока не решит, что дальше.
За всё время ни разу не захотелось вернуть старые обои. Сейчас она смотрела на выцветшие розы и боялась повернуть голову.
Девочка присела рядом на корточки.
— Можно карандашом. У меня есть.
Она принесла коробку. На крышке было выцарапано имя: «КИРА».
— А мама скоро? — спросила взрослая Кира.
— Она всегда скоро. Сегодня папа вещи забирал. Я куклу не убрала. Он наступил, а я закричала. Мама сказала, чтобы я хоть сейчас помолчала.
Кира закрыла глаза. Ей давно казалось, что она забыла этот день. Помнила только сумку у двери и то, как мать потом мыла пол. Долго, несколько раз проходя по одному месту.
— Он из-за меня ушёл? — спросила девочка.
В голосе не было слёз. Взрослая Кира узнала и это: когда уже давно ждёшь и готовишься к плохому, можно спрашивать совершенно спокойно.
Она наклонилась к коробке, чтобы ребёнок не видел лица. Достала карандаш. Грифель был сломан, но в пенале лежала маленькая точилка в виде рыбки. Кира помнила, как любила её: стружка пряталась внутри, нужно было снять хвост.
— Он уходить собирался раньше, — сказала она. — Твоя кукла тут ни при чём.
— Откуда вы знаете?
Ответить было нечего. Кира крутила карандаш, смотрела, как падает тонкая светлая стружка. Девочка сидела неподвижно, обхватив колени.
— Взрослые тоже могут говорить глупости. И злиться не на того. Я сегодня…
Она остановилась. Ребёнку не нужно было слушать про её начальника, развод и забытые ключи.
— Ты маме нужна, — сказала Кира. — Даже когда она сердится. Очень нужна.
В квартире зазвонил телефон. Девочка вскочила так быстро, что опрокинула коробку. Побежала в прихожую, подняла трубку.
— Мам? А ты скоро? Я не плачу. Я тихо.
Кира услышала голос матери. Молодой, высокий, с той мягкой хрипотцой, которая появлялась, когда она долго плакала. Даже с противоположного конца прихожей было слышно: еду, скоро буду, ты только дверь никому не открывай.
Девочка посмотрела на Киру.
— Я не открывала, — сказала она в трубку.
Потом слушала, прижав щекой холодный пластик. Кира взяла две половинки куклы. Голову она увидела под тумбочкой. На рыжих волосах лежал серый клочок пыли.
Она знала, где был скотч. В верхнем ящике, под платками. Достала, оторвала полоску, приложила картонку с обратной стороны. Лицо у Светы осталось прежним: слишком большие глаза, три ресницы, улыбка красным фломастером.
За спиной девочка тихонько сказала:
— Мам, можно, ты не будешь меня ругать? Я буду хорошая.
У Киры зазвонил мобильный. Она вздрогнула, едва не уронив куклу. На экране было имя соседки.
— Ты где? Вика у меня на диване заснула. Мне её к тебе перенести или пусть до утра?
Кира повернулась к тумбочке. На её месте стояла узкая обувница. Телефона не было. Прихожая потемнела, коробка карандашей исчезла, вместо дорожки под ногами лежал гладкий ламинат.
Она стояла у себя дома.
— Сейчас приду, — сказала Кира. — Не переноси. Я сама.
В квартире пахло остывшей гречкой. На столе лежала записка Вики: «Мама, я у тёти Милы». На холодильнике висела квитанция за свет. Обычные вещи вдруг хотелось трогать руками, проверять, что они не пропадут.
Бумажная Света была у неё в ладони.
Кира положила куклу на стол. Вышла на площадку, поднялась пешком до девятого, постояла у лестницы, ведущей на крышу. Там была запертая железная дверь. Никакой десятой площадки.
У Милы она сразу пошла к дивану. Вика спала, поджав ноги. На полу возле неё стояли ботинки с мокрыми стельками.
— Мы ключи нашли, — шёпотом сказала соседка. — В подкладку провалились. Она боялась тебе звонить, думала, опять расстроишься.
Кира села рядом с дочерью. Вика приоткрыла глаза, несколько секунд смотрела непонимающе.
— Мам, я домой хочу.
— Пойдём. И ко мне на кровать можно, если хочешь.
Дочь прижалась лбом к её плечу. Кира подхватила ботинки, поблагодарила Милу и повела Вику через площадку. По дороге пообещала зашить подкладку, чтобы ключи больше не проваливались. Потом извинилась за то, что сказала днём. Вика слушала, не поднимая головы, только крепче обхватила её за талию.
Вика уже улеглась, когда заметила на столе куклу.
— Она у тебя в детстве была?
Кира кивнула.
— А кто ей голову оторвал?
Она посмотрела на неровный разрыв, прозрачную полоску скотча, рыжие волосы.
— Дедушка случайно наступил. Я тогда маленькая была. Думала, совсем её потеряла.
Дочь осторожно перевернула картонку.
— Давай завтра ей платье сделаем. У меня бумага блестящая есть.
Кира выключила верхний свет. Из прихожей больше никто не звонил. Она легла рядом, и через минуту Вика уже крепко держала её за рукав, будто всё ещё боялась, что мать опять куда-нибудь уйдёт.
Литературная история. Персонажи и события вымышлены.
Если бы вы могли ненадолго встретиться с собой в детстве, что сказали бы в первую очередь?
Добавить комментарий