До выхода оставалось минуты три, когда Артём снял с плеча гитару и протянул её Саше.
— Играй один. Я не выйду.
Саша решил, что это шутка, и даже усмехнулся. Но Артём уже смотрел не на него, а в щель между тяжёлыми кулисами. Там, в полутёмном зале, рассаживались родители. За сценой кто-то искал второй микрофон, девочка в серебряной юбке пробежала мимо с одной нарисованной стрелкой и одной голой. Обычная школьная суета — и совершенно белое лицо сына.
Марина успела перехватить его у лестницы. Артём попросил сказать классной, что ему плохо, и спрятал руки в карманы. Руки у него заметно дрожали.
— Тебя кто-то напугал?
— Мам, мне шестнадцать.
— В шестнадцать тоже пугаются. Просто уже делают вид, что это сложный внутренний мир.
Обычно он на такие фразы хотя бы кривил рот. Сейчас только попросил её идти в зал и ушёл вниз по лестнице.
Марина осталась у двери с неприятным чувством, что ей только что очень плохо соврали. Она знала сыновье «ничего» с трёх лет: когда-то за ним пряталась разбитая чашка под диваном, потом двойка по математике. Теперь «ничего» выросло до метра восьмидесяти двух и научилось закрывать дверь перед матерью.
На сцену Саша вышел один. Учитель музыки что-то сказал про техническую замену, заиграло вступление. Получалось неплохо, но в тех местах, где должна была появиться вторая гитара, музыка будто проваливалась.
Марина почти не смотрела на сцену. Она искала в зале то, что увидел Артём.
В третьем ряду сидели родители младших классов, у прохода две девочки снимали концерт на телефоны. Чуть дальше, возле стены, Марина заметила мужчину лет пятидесяти пяти. На коленях у него лежала светлая куртка, а в руке была обычная бумажная фотография.
Не телефон. Не экран. Фотография.
Даже издалека Марина узнала красную футболку Артёма и ту невозможную длинную чёлку, которую в двенадцать лет он считал главным условием человеческого достоинства. Рядом с ним на снимке сидел другой мальчик.
Кирилл.
Мужчина посмотрел на пустое место возле Саши, потом на фотографию. В этот момент он заметил Марину, быстро убрал снимок во внутренний карман и вышел из зала.
Она пошла следом.
В школьном фойе незнакомец остановился только после второго окрика. Обернулся и первым спросил:
— Вы Марина Сергеевна?
От этого стало ещё хуже.
— Откуда вы знаете?
— Артём похож на вас. Я Игорь. Отец Кирилла.
Марина видела его один раз, ещё в шестом классе. Тогда он носил бороду и был гораздо полнее. Три года назад, после гибели Кирилла, на похоронах она смотрела только на сына и родителей мальчика почти не запомнила.
Теперь Игорь стоял перед ней с фотографией двух детей в кармане и выглядел человеком, который заранее знает, что разговор будет неприятным.
Марина спросила, зачем он пришёл в школу. Игорь ответил, что хотел посмотреть концерт. На её вопрос про фотографию сказал только:
— Там не один ваш сын.
Оказалось, ровно три года назад Артём и Кирилл собирались впервые сыграть здесь вместе. Кирилл — на барабанах, Артём — на гитаре. До концерта они не дошли: поссорились и перестали общаться.
Про ссору Марина знала. Точнее, знала её взрослую, удобную версию. Два мальчишки дружили почти с первого класса, а в тринадцать разошлись так резко, как умеют только подростки. Кирилл перестал приходить к ним домой, Артём убрал общие фотографии. На вопросы отвечал: «Мы больше не общаемся».
Через четыре месяца Кирилла сбила машина возле спортивного комплекса.
После похорон Марина пыталась говорить с сыном. Он твердил, что всё нормально, хотя неделю спал со светом. Школьный психолог посоветовала не давить. Марина и не давила. Потом жизнь начала закрывать дыру обычными вещами: контрольными, отпуском, ангиной, ремонтом, поступлением старшей дочери. Артём снова смеялся. Потом вырос.
— Я не знала про тот концерт, — сказала Марина.
— Я тоже долго не знал.
— А теперь откуда знаете?
Игорь помолчал и ответил:
— От Артёма.
Так Марина узнала, что сын уже четыре месяца переписывается с отцом погибшего друга.
Первой её реакцией была злость. Не на Артёма даже — на взрослого мужчину, которому почему-то показалось допустимым тайно разговаривать с шестнадцатилетним мальчиком. Игорь не оправдывался. Сказал, что Артём сам нашёл его зимой и попросил не звонить матери.
— И вы решили его послушать?
— Я решил, что если сразу позвоню вам, он больше никогда со мной не заговорит.
— Зачем вам было нужно, чтобы он говорил?
Игорь достал телефон, но Марина остановила его. Чужую переписку сына она читать не собиралась.
Тогда он убрал телефон и сказал:
— Первое сообщение Артёма было с просьбой простить его.
За что — объяснять не стал. Впервые за весь разговор Марина была ему за это благодарна.
Сына она нашла не дома, а на старой хоккейной коробке за школой. Летом там катались на самокатах, зимой заливали лёд. Артём сидел на скамейке, а гитара лежала рядом в чехле.
Марина села возле него и сказала, что познакомилась с Игорем.
— Он тебе всё рассказал?
— Нет.
Артём усмехнулся: взрослые, мол, обычно любят рассказывать друг другу всё про детей, особенно когда дети просили не рассказывать.
Марина едва не сорвалась. Ей хотелось потребовать объяснений, вернуть себе привычное положение человека, который знает, что происходит с её ребёнком. Но это положение, похоже, давно существовало только у неё в голове.
— За что ты просил у него прощения?
Артём несколько секунд ковырял носком кеда облупившуюся белую линию. Потом сказал:
— Кирилл из-за меня ушёл с тренировки в тот день.
Марина не сразу поняла.
В день аварии Артём тоже был в спортивном комплексе. Общий приятель позвал обоих на день рождения, а потом компания зашла посмотреть тренировку Кирилла. К тому времени мальчики уже несколько месяцев не разговаривали.
Кирилл увидел Артёма и начал задираться. Сказал при всех, что тот умеет играть только чужие песни и всё равно никогда никуда не выйдет. Артём ответил, что Кирилл без папиных денег вообще никто.
— Это ещё было нормально, — сказал сын.
Он знал, что у Кирилла дома всё плохо. По крайней мере, так рассказывал сам Кирилл. И Артём ударил именно туда: сказал, что отец уехал, потому что с таким сыном невозможно жить.
Кирилл его ударил. Тренер растащил мальчишек. Кирилл схватил рюкзак и ушёл, не дожидаясь конца тренировки.
Через двадцать минут его сбила машина.
Марина слушала и впервые понимала, из чего были сделаны эти три года. Не из самой аварии — о ней они говорили. Из двадцати минут перед аварией, о которых сын не сказал никому.
— Только не говори, что я не виноват, — попросил Артём. — Все это говорят. Водитель виноват. Переход дурацкий. Темно было. Кирилл сам побежал. Я знаю. Но если бы я не сказал про его отца, он бы досидел тренировку до конца.
Марина не стала спорить. Потому что простое «ты не виноват» сейчас прозвучало бы почти оскорбительно. Артём действительно сказал жестокую вещь, намеренно выбрав самое больное место. Другое дело, что тринадцатилетний мальчик превратил свою жестокость в пожизненный приговор самому себе.
Зимой он нашёл Игоря и написал, что это из-за него Кирилл оказался на переходе.
— И что Игорь?
— Сначала послал меня.
Марина даже переспросила.
— Написал: «Не смей делать из смерти моего сына способ наказать себя». И заблокировал. А через неделю разблокировал и спросил, откуда я знаю про их развод.
Развода, как выяснилось, не было. Игорь уехал на год работать в Казань. Кирилл злился и рассказывал друзьям, что отец бросил семью. Артём поверил — и во время ссоры использовал чужую выдумку как оружие.
— Ты не мог знать, что это неправда, — сказала Марина.
— Я знал, что ему больно. Этого хватало.
Вот тут спорить было нечего.
Со стороны школы донеслись аплодисменты. Концерт продолжался без них. Артём признался, что сегодняшняя песня — та самая, которую они когда-то начали сочинять с Кириллом. Саша случайно нашёл старую запись репетиции и предложил доделать. Он ничего не знал.
Артём согласился. Думал, что сможет.
Потом рассказал Игорю. Тот написал, что приедет. Артём просил не приезжать, но Игорь ответил странно: «Я не к тебе».
Теперь Марина поняла, что он имел в виду.
Игорь подошёл к хоккейной коробке минут через десять. Артём сразу напрягся, но мужчина сел на другой край, оставив между ними несколько метров.
— Я просил не приходить.
— Просил. Я всё равно пришёл. Потому что ты не единственный, кто умеет делать глупости из чувства вины.
После первого сообщения Артёма Игорь полез разбирать старый ноутбук сына. Хотел понять, что вообще происходило между мальчишками в последние месяцы. Нашёл папку с музыкой, а в ней — голосовую запись, сделанную за два дня до аварии.
Артём перестал смотреть в землю.
Игорь объяснил, что четыре месяца не решался её прислать. В записи Кирилл злился на Артёма, называл его придурком, потом признавал, что сам придурок не меньше. А в конце говорил, что после лета всё-таки пойдёт мириться: без второй гитары их песня звучит «как табуретка с тремя ногами».
У Артёма дёрнулся рот.
— Он так говорил.
— Про всё, что ему не нравилось, — ответил Игорь.
Он протянул телефон и наушники.
Марина не слышала голоса Кирилла. Она видела только сына. Первые полминуты Артём сидел неподвижно, потом закрыл лицо ладонью. Марина едва не обняла его, но остановилась. Игорь тоже не шевельнулся.
Когда запись закончилась, Артём долго смотрел на телефон.
— Он правда хотел мириться?
— Судя по записи — да.
— А потом я ему это сказал.
Игорь покачал головой.
— А потом вы оба сказали друг другу дрянь. В тринадцать лет. Я в сорок два умудрялся говорить хуже.
Артём снова начал спорить, но Игорь перебил его. Он тоже три года строил свою версию: если бы не уехал в Казань, Кирилл не злился бы; если бы чаще приезжал, сын не врал бы друзьям; если бы в тот день позвонил раньше, тот, возможно, не ушёл бы с тренировки.
— Очень удобная штука — вина, — сказал он. — В ней всегда можно найти ещё одну причину, почему ты обязан был спасти человека задним числом.
Марина посмотрела на него и наконец поняла, зачем взрослый мужчина четыре месяца отвечал чужому подростку.
Не чтобы простить Артёма.
Чтобы хотя бы один из них перестал судить себя за те двадцать минут.
— Я сегодня не буду играть, — сказал Артём.
Марина ждала, что Игорь станет уговаривать. Он только кивнул.
— Не играй.
Артём удивился: разве не ради этого тот приехал?
— Я приехал послушать песню, если ты её сыграешь. Это разные вещи.
Из школы вышел Саша. Увидел их, подошёл и сообщил, что классной пришлось сказать про давление.
— Какое? — спросил Артём.
— Не знаю. Красивое.
Марина неожиданно рассмеялась. Даже Игорь улыбнулся.
Саша спросил, забирать ли гитару. Артём поднял чехол и предложил идти в музыкальный кабинет.
— Сейчас? Он закрыт.
— У Веры Павловны ключи.
— Ты только что сбежал с её концерта.
— Поэтому она мне особенно обрадуется.
Саша признал логику железной.
У школьной двери Игорь окликнул Артёма и достал ту самую фотографию.
— Возьми.
Артём посмотрел, но не подошёл.
— У меня такая есть.
— А у меня две.
— Тогда оставьте обе.
— Жадный ты какой-то.
Впервые за вечер Артём улыбнулся по-настоящему.
— Это у нас семейное.
Марина возмутилась. Артём немедленно напомнил про три сервиза в шкафу, которыми запрещено пользоваться. Она сказала, что это совершенно другое. Конечно, ответил сын.
Они с Сашей скрылись в школе.
Марина хотела крикнуть, во сколько ждать его домой, но передумала. Игорь всё ещё держал фотографию. Теперь она попросила посмотреть.
На снимке два двенадцатилетних мальчишки сидели на полу: один с гитарой, второй с барабанными палочками. Оба смотрели в камеру с той самоуверенностью, которая бывает до того, как жизнь впервые объяснит, что не всё можно исправить.
На обороте синим фломастером было написано: «Группа пока без названия. Мировое турне после девятого класса».
— Они собирались покорять мир, — сказала Марина.
— Кирилл планировал начать со школьного актового зала.
Из открытого окна музыкального кабинета донеслась гитара. Короткая фраза, остановка, снова та же фраза.
Потом вступила вторая.
Игорь поднял голову. Марина вернула ему фотографию.
Они не пошли внутрь.
Литературная история. Персонажи и события вымышлены.
А ты бы стала вмешиваться раньше, если бы узнала, что подросток годами носит в себе такую вину, или иногда человеку нужно самому дойти до разговора?
Добавить комментарий